Борис годунов полностью.  Пушкин А.С

КРЕМЛЕВСКИЕ ПАЛАТЫ (1598 года, 20 февраля) Князья Шуйский и Воротынский. Воротынский Наряжены мы вместе город ведать, Но, кажется, нам не за кем смотреть: Москва пуста; вослед за патриархом К монастырю пошел и весь народ. Как думаешь, чем кончится тревога? Шуйский Чем кончится? Узнать не мудрено: Народ еще повоет да поплачет, Борис еще поморщится немного, Что пьяница пред чаркою вина, И наконец по милости своей Принять венец смиренно согласится; А там - а там он будет нами править По-прежнему. Воротынский Но месяц уж протек, Как, затворясь в монастыре с сестрою, Он, кажется, покинул всe мирское. Ни патриарх, ни думные бояре Склонить его доселе не могли; Не внемлет он ни слезным увещаньям, Ни их мольбам, ни воплю всей Москвы, Ни голосу Великого Собора. Его сестру напрасно умоляли Благословить Бориса на державу; Печальная монахиня-царица Как он тверда, как он неумолима. Знать, сам Борис сей дух в нее вселил; Что ежели правитель в самом деле Державными заботами наскучил И на престол безвластный не взойдет? Что скажешь ты? Шуйский Скажу, что понапрасну Лилася кровь царевича-младенца; Что если так, Димитрий мог бы жить. Воротынский Ужасное злодейство! Полно, точно ль Царевича сгубил Борис? Шуйский А кто же? Кто подкупал напрасно Чепчугова? Кто подослал обоих Битяговских С Качаловым? Я в Углич послан был Исследовать на месте это дело: Наехал я на свежие следы; Весь город был свидетель злодеянья; Все граждане согласно показали; И, возвратясь, я мог единым словом Изобличить сокрытого злодея. Воротынский Зачем же ты его не уничтожил? Шуйский Он, признаюсь, тогда меня смутил Спокойствием, бесстыдностью нежданной, Он мне в глаза смотрел, как будто правый: Расспрашивал, в подробности входил - И перед ним я повторил нелепость, Которую мне сам он нашептал. Воротынский Нечисто, князь. Шуйский А что мне было делать? Все объявить Феодору? Но царь На все глядел очами Годунова, Всему внимал ушами Годунова: Пускай его б уверил я во всем, Борис тотчас его бы разуверил, А там меня ж сослали б в заточенье, Да в добрый час, как дядю моего, В глухой тюрьме тихонько б задавили. Не хвастаюсь, а в случае, конечно, Никая казнь меня не устрашит. Я сам не трус, но также не глупец И в петлю лезть не соглашуся даром. Воротынский Ужасное злодейство! Слушай, верно Губителя раскаянье тревожит: Конечно, кровь невинного младенца Ему ступить мешает на престол. Шуйский Перешагнет; Борис не так-то робок! Какая честь для нас, для всей Руси! Вчерашний раб, татарин, зять Малюты, Зять палача и сам в душе палач, Возьмет венец и бармы Мономаха... Воротынский Так, родом он незнатен; мы знатнее. Шуйский Да, кажется. Воротынский Ведь Шуйский, Воротынский... Легко сказать, природные князья. Шуйский Природные, и Рюриковой крови. Воротынский А слушай, князь, ведь мы б имели право Наследовать Феодору. Шуйский Да, боле, Чем Годунов. Воротынский Ведь в самом деле! Шуйский Что ж? Когда Борис хитрить не перестанет, Давай народ искусно волновать, Пускай они оставят Годунова, Своих князей у них довольно, пусть Себе в цари любого изберут. Воротынский Не мало нас, наследников варяга, Да трудно нам тягаться с Годуновым: Народ отвык в нас видеть древню отрасль Воинственных властителей своих. Ухе давно лишились мы уделов, Давно царям подручниками служим, А он умел и страхом, и любовью, И славою народ очаровать. Шуйский (глядит в окно) Он смел, вот все - а мы..... Но полно. Видишь, Народ идет, рассыпавшись, назад - Пойдем скорей, узнаем, решено ли. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ Народ. Один Неумолим! Он от себя прогнал Святителей, бояр и патриарха. Они пред ним напрасно пали ниц; Его страшит сияние престола. Другой О боже мой, кто будет нами править? О горе нам! Третий Да вот верховный дьяк Выходит нам сказать решенье Думы. Народ Молчать! молчать! дьяк думный говорит; Ш-ш - слушайте! Щелкалов (с Красного крыльца) Собором положили В последний раз отведать силу просьбы Над скорбною правителя душой. Заутра вновь святейший патриарх, В Кремле отпев торжественно молебен, Предшествуем хоругвями святыми, С иконами Владимирской, Донской, Воздвижется; а с ним синклит, бояре, Да сонм дворян, да выборные люди И весь народ московский православный, Мы все пойдем молить царицу вновь, Да сжалится над сирою Москвою И на венец благословит Бориса. Идите же вы с богом по домам, Молитеся - да взыдет к небесам Усердная молитва православных. Народ расходится. ДЕВИЧЬЕ ПОЛЕ НОВОДЕВИЧИЙ МОНАСТЫРЬ Народ. Один Теперь они пошли к царице в келью, Туда вошли Борис и патриарх С толпой бояр. Другой Что слышно? Третий Все еще Упрямится; однако есть надежда. Баба (с ребенком) Агу! не плачь, не плачь; вот бука, бука Тебя возьмет! агу, агу!.. не плачь! Один Нельзя ли нам пробраться за ограду? Другой Нельзя. Куды! и в поле даже тесно, Не только там. Легко ли? Вся Москва Сперлася здесь; смотри: ограда, кровли, Все ярусы соборной колокольни, Главы церквей и самые кресты Унизаны народом. Первый Право, любо! Один Что там за шум? Другой Послушай! что за шум? Народ завыл, там падают, что волны, За рядом ряд... еще... еще... Ну, брат, Дошло до нас; скорее! на колени! Народ (на коленах. Вой и плач) Ах, смилуйся, отец наш! властвуй нами! Будь наш отец, наш царь! Один (тихо) О чем там плачут? Другой А как нам знать? то ведают бояре, Не нам чета. Баба (с ребенком) Ну, что ж? как надо плакать, Так и затих! вот я тебя! вот бука! Плачь, баловень! (Бросает его об земь. Ребенок пищит.) Ну, то-то же. Один Все плачут, Заплачем, брат, и мы. Другой Я силюсь, брат, Да не могу. Первый Я также. Нет ли луку? Потрем глаза. Второй Нет, я слюней помажу. Что там еще? Первый Да кто их разберет? Народ Венец за ним! он царь! он согласился! Борис наш царь! да здравствует Борис! КРЕМЛЕВСКИЕ ПАЛАТЫ Борис, патриарх, бояре. Борис Ты, отче патриарх, вы все, бояре, Обнажена моя душа пред вами: Вы видели, что я приемлю власть Великую со страхом и смиреньем. Сколь тяжела обязанность моя! Наследую могущим Иоаннам - Наследую и ангелу-царю!.. О праведник! о мой отец державный! Воззри с небес на слезы верных слуг И ниспошли тому, кого любил ты, Кого ты здесь столь дивно возвеличил, Священное на власть благословенье: Да правлю я во славе свой народ, Да буду благ и праведен, как ты. От вас я жду содействия, бояре, Служите мне, как вы ему служили, Когда труды я ваши разделял, Не избранный еще народной волей. Бояре Не изменим присяге, нами данной. Борис Теперь пойдем, поклонимся гробам Почиющих властителей России, А там - сзывать весь наш народ на пир, Всех, от вельмож до нищего слепца; Всем вольный вход, все гости дорогие. (Уходит, за ним и бояре.) Воротынский (останавливая Шуйского). Ты угадал. Шуйский А что? Воротынский Да здесь, намедни, Ты помнишь? Шуйский Нет, не помню ничего. Воротынский Когда народ ходил в Девичье поле, Ты говорил... Шуйский Теперь не время помнить, Советую порой и забывать. А впрочем, я злословием притворным Тогда желал тебя лишь испытать, Верней узнать твой тайный образ мыслей; Но вот - народ приветствует царя - Отсутствие мое заметить могут - Иду за ним. Воротынский Лукавый царедворец! НОЧЬ. КЕЛЬЯ В ЧУДОВОМ МОНАСТЫРЕ (1603 года) Отец Пимен, Григорий спящий. Пимен (пишет перед лампадой) Еще одно, последнее сказанье - И летопись окончена моя, Исполнен долг, завещанный от бога Мне, грешному. Недаром многих лет Свидетелем господь меня поставил И книжному искусству вразумил; Когда-нибудь монах трудолюбивый Найдет мой труд усердный, безымянный, Засветит он, как я, свою лампаду - И, пыль веков от хартий отряхнув, Правдивые сказанья перепишет, Да ведают потомки православных Земли родной минувшую судьбу, Своих царей великих поминают За их труды, за славу, за добро - А за грехи, за темные деянья Спасителя смиренно умоляют. На старости я сызнова живу, Минувшее проходит предо мною - Давно ль оно неслось, событий полно, Волнуяся, как море-окиян? Теперь оно безмолвно и спокойно, Не много лиц мне память сохранила, Не много слов доходят до меня, А прочее погибло невозвратно... Но близок день, лампада догорает - Еще одно, последнее сказанье. (Пишет.) Григорий (пробуждается) Всe тот же сон! возможно ль? в третий раз! Проклятый сон!.. А всe перед лампадой Старик сидит да пишет - и дремотой, Знать, во всю ночь он не смыкал очей. Как я люблю его спокойный вид, Когда, душой в минувшем погруженный, Он летопись свою ведет; и часто Я угадать хотел, о чем он пишет? О темном ли владычестве татар? О казнях ли свирепых Иоанна? О бурном ли новогородском вече? О славе ли отечества? напрасно. Ни на челе высоком, ни во взорах Нельзя прочесть его сокрытых дум; Все тот же вид смиренный, величавый. Так точно дьяк, в приказах поседелый, Спокойно зрит на правых и виновных, Добру и злу внимая равнодушно, Не ведая ни жалости, ни гнева. Пимен Проснулся, брат. Григорий Благослови меня, Честный отец. Пимен Благослови господь Тебя и днесь, и присно, и вовеки. Григорий Ты все писал и сном не позабылся, А мой покой бесовское мечтанье Тревожило, и враг меня мутил. Мне снилося, что лестница крутая Меня вела на башню; с высоты Мне виделась Москва, что муравейник; Внизу народ на площади кипел И на меня указывал со смехом, И стыдно мне и страшно становилось - И, падая стремглав, я пробуждался... И три раза мне снился тот же сон. Не чудно ли? Пимен Младая кровь играет; Смиряй себя молитвой и постом, И сны твои видений легких будут Исполнены. Доныне - если я, Невольною дремотой обессилен, Не сотворю молитвы долгой к ночи - Мой старый сон не тих, и не безгрешен, Мне чудятся то шумные пиры, То ратный стан, то схватки боевые, Безумные потехи юных лет! Григорий Как весело провел свою ты младость! Ты воевал под башнями Казани, Ты рать Литвы при Шуйском отражал, Ты видел двор и роскошь Иоанна! Счастлив! а я от отроческих лет По келиям скитаюсь, бедный инок! Зачем и мне не тешиться в боях, Не пировать за царскою трапезой? Успел бы я, как ты, на старость лет От суеты, от мира отложиться, Произнести монашества обет И в тихую обитель затвориться. Пимен Не сетуй, брат, что рано грешный свет Покинул ты, что мало искушений Послал тебе всевышний. Верь ты мне: Нас издали пленяет слава, роскошь И женская лукавая любовь. Я долго жил и многим насладился; Но с той поры лишь ведаю блаженство, Как в монастырь господь меня привел. Подумай, сын, ты о царях великих. Кто выше их? Единый бог. Кто смеет Противу их? Никто. А что же? Часто Златый венец тяжел им становился: Они его меняли на клобук. Царь Иоанн искал успокоенья В подобии монашеских трудов. Его дворец, любимцев гордых полный, Монастыря вид новый принимал: Кромешники в тафьях и власяницах Послушными являлись чернецами, А грозный царь игуменом смиренным. Я видел здесь - вот в этой самой келье (В ней жил тогда Кирилл многострадальный, Муж праведный. Тогда уж и меня Сподобил бог уразуметь ничтожность Мирских сует), здесь видел я царя, Усталого от гневных дум и казней. Задумчив, тих сидел меж нами Грозный, Мы перед ним недвижимо стояли, И тихо он беседу с нами вел. Он говорил игумену и братье: "Отцы мои, желанный день придет, Предстану здесь алкающий спасенья. Ты, Никодим, ты, Сергий, ты, Кирилл, Вы все - обет примите мой духовный: Прииду к вам преступник окаянный И схиму здесь честную восприму, К стопам твоим, святый отец, припадши". Так говорил державный государь, И сладко речь из уст его лилася. И плакал он. А мы в слезах молились, Да ниспошлет господь любовь и мир Его душе страдающей и бурной. А сын его Феодор? На престоле Он воздыхал о мирном житие Молчальника. Он царские чертоги Преобратил в молитвенную келью; Там тяжкие, державные печали Святой души его не возмущали. Бог возлюбил смирение царя, И Русь при нем во славе безмятежной Утешилась - а в час его кончины Свершилося неслыханное чудо: К его одру, царю едину зримый, Явился муж необычайно светел, И начал с ним беседовать Феодор И называть великим патриархом. И все кругом объяты были страхом, Уразумев небесное виденье, Зане святый владыка пред царем Во храмине тогда не находился. Когда же он преставился, палаты Исполнились святым благоуханьем, И лик его как солнце просиял - Уж не видать такого нам царя. О страшное, невиданное горе! Прогневали мы бога, согрешили: Владыкою себе цареубийцу Мы нарекли. Григорий Давно, честный отец, Хотелось мне спросить о смерти Димитрия-царевича; в то время Ты, говорят, был в Угличе. Пимен Ох, помню! Привел меня бог видеть злое дело, Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич На некое был послан послушанье; Пришел я в ночь. Наутро в час обедни Вдруг слышу звон, ударили в набат, Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я Спешу туда ж - а там уже весь город. Гляжу: лежит зарезанный царевич; Царица мать в беспамятстве над ним, Кормилица в отчаянье рыдает, А тут народ, остервенясь, волочит Безбожную предательницу-мамку... Вдруг между их, свиреп, от злости бледен, Является Иуда Битяговский. "Вот, вот злодей!" - раздался общий вопль, И вмиг его не стало. Тут народ Вслед бросился бежавшим трем убийцам; Укрывшихся злодеев захватили И привели пред теплый труп младенца, И чудо - вдруг мертвец затрепетал - "Покайтеся!" - народ им завопил: И в ужасе под топором злодеи Покаялись - и назвали Бориса. Григорий Каких был лет царевич убиенный? Пимен Да лет семи; ему бы ныне было (Тому прошло уж десять лет... нет, больше: Двенадцать лет) - он был бы твой ровесник И царствовал; но бог судил иное. Сей повестью плачевной заключу Я летопись мою; с тех пор я мало Вникал в дела мирские. Брат Григорий, Ты грамотой свой разум просветил, Тебе свой труд передаю. В часы, Свободные от подвигов духовных, Описывай, не мудрствуя лукаво, Всe то, чему свидетель в жизни будешь: Войну и мир, управу государей, Угодников святые чудеса, Пророчества и знаменья небесны - А мне пора, пора уж отдохнуть И погасить лампаду... Но звонят К заутренe... благослови, господь, Своих рабов!.. подай костыль, Григорий. (Уходит.) Григорий Борис, Борис! всe пред тобой трепещет, Никто тебе не смеет и напомнить О жребии несчастного младенца, - А между тем отшельник в темной кельe Здесь на тебя донос ужасный пишет: И не уйдешь ты от суда мирского, Как не уйдешь от Божьего суда.

Юрий Федоров

БОРИС ГОДУНОВ

Глава первая

Федор Иоаннович изнемог и умирал, как и жил: не гневясь и не протестуя. Бескостные руки его не могли и свечу держать, и Федор Иоаннович слабо, извинно улыбался. Но он был царь, и велено было растворить на Москве двери церквей, возжечь свечи и, всенародно вопия с надеждой, молить о продлении дней последнего в роде Рюриковичей.

На колокольню Чудова монастыря полез по обмерзшим ступеням звонарь. Колокольня была стара. В кладке зияли дыры. Ветер гулял по стенам, опасно гудел, тревожил.

Исусе Христе наш, - шептал звонарь, осторожно ступая по заметенным снегом, неровным ступеням. - Исусе Христе… - хватался красными, замерзшими руками за обледенелые перильца.

Ветер прохватывал монаха до костей.

Грехи наши, - шевелил серыми губами звонарь, - грехи…

Знал он, по ком звонить идет, и скорбел сердцем. «Тиха, тиха была жизнь на Москве при блаженном Федоре Иоанновиче, - толкалось в голове, - почитай, так и не жили никогда…» И не то мороз, не то мысли эти выжали из глаз монаха слезу. Светлая капля поползла по бескровному, рытому морщинами лицу. Пожалел монах царя.

Чернец забрался на звонную площадку. Здесь ветер был еще жестче. Вовсю закрутило, забило звонаря, затолкало злыми порывами. Однако, отерев лицо рукавом грубой рясы, монах огляделся.

Внизу открылась Москва. Белым-бел стоял город. Но четко на снегу проступали красные каменные стены Кремля, надворотные, затейливые его башни, мощные стены Китай-города. И избы, избы - и в один и в два света - без края. Велика Москва - глазом не охватишь.

Монах широко перекрестился, крепко прижимая пальцы к груди, и взялся за колючую от мороза веревку. Качнулся легким телом, падая вперед, ударил в стылую медь.

Бом! - поплыло над городом. Бом! Бом! Бом! - как крик.

Двери сорока сороков церквей растворились на Москве, ярко вспыхнули свечи перед иконами, упали на колени люди, и многажды было повторено:

Боже, продли дни блаженного!

Приказ Большого дворца двадцать пудов воска дал на свечи, да и так, от своих щедрот и великой жалости к умиравшему царю, многие из москвичей, кто побогаче, по полпуда, а то и в пуд поставили свечи.

На московскую землю в те дни упали невиданные холода. Спасаясь от их лютости, слетелось в город воронье, сорочье, лесные птицы. На улицах, пугаясь, московский народ видел волков, необыкновенных лисиц - и рыжих, и красных, и голубых, и черных. Они шныряли меж дворов, как собаки, их ловили и изумлялись необычному меху.

Многие говорили:

То знаки. Ждать надо мора или чего хуже.

Шептали и иное, еще более страшное. Но скажет человек - и в сторону. Ясно - испуган и слово боится молвить, аи не может держать его под замком и предупреждает ближних:

Вот на Сивцевом Вражке, у бабы старой, что травами для болящих золотухой приторговывает, метла на сору колом встала…

А на Никольской, на Никольской… У булочника монастыря Николы тесто в опаре…

Знаки всё, знаки!

На разговоры эти мужики поглубже надвигали шапки. Бабы заслоняли лица платками. Боязно было, сумно.

В Кремле, у царского дворца, для обогрева, презрев боязнь перед пожарами, разрешили жечь костры. Пламя вздымалось рыжими сполохами к тесному небу, бурлило, но люди вплотную подступали к огненным языкам. Тянули руки к жару. Мороз давил на плечи.

Костры были зажжены и на улицах у многих церквей, и на перекрестках. И ревели, ревели стылые колокола.

Поутру, чуть свет, разгребет мужик изломанными ногтями наледь на слюдяном оконце, глянет - метет, метет текучая поземка, мороз, горят костры, и все - бом, бом, бом - колокола. Неуютно. «Что дальше-то? - шевельнется в нечесаной голове. - Что дальше?» Сядет мужик на лавку и опустит плечи.

А колокола гудят, гудят непрерывно. Рвут душу…

…Но видно, уже ничего нельзя было вымолить у бога для Федора Иоанновича. Он умирал, и только малая жилка, явственно проступившая на запавшем его виске, билась, трепетала, обозначая, что жизнь не покинула ослабевшее в немощи тело.

Патриарх Иов, белый как лунь, с изможденным молитвами и постами лицом, ломая коробом вставшую на груди мантию, склонился к умиравшему, спросил, отчетливо выговаривая:

Государь, кому царство, нас, сирых, и свою царицу приказываешь?

Царь молчал.

Иов, помедлив, начал вновь:

Государь…

Державшие крест руки Иова ходили ходуном. Боязно было и патриарху.

В царской спаленке душно, постный запах ладана перехватывает дыхание. Оконце бы растворить, впустить чистого морозного воздуха, но не велено.

У низкого царского ложа, на кошме, вытянувшись в струну, любимица Федора - большая белая борзая. Узкую морду положила на лапы, и в глазах огоньки свечей. Разевает пасть борзая, тонкий алый язык свивается в кольцо. Борзая еще глубже прячет морду, шерсть топорщится у нее на загривке. Может, не доверяет людям, стоящим у царского ложа? Может, боится их? Может, опасное чует?

Патриарх шептал молитву.

Со стены на Иова смотрели иконные лики древнего письма. Прямые узкие носы, распахнутые глаза. В них скорбь и мука. Многому свидетели были древние, черные доски, многое свершилось перед ними. И рождения были, и смерти - все пронеслось в быстротекущей жизни, а они все глядят молча. А что поведать могут доски? Человек лишь един наделен глаголом.

Вдруг малая жилка на виске государя дрогнула сильнее, как если бы кровь бросилась ему в голову. Губы Федора Иоанновича разомкнулись.

Во всем царстве и в вас волен бог, - сказал государь, уставив невидящие глаза на патриарха.

Иов склонился ниже, дабы разобрать слова.

Как богу угодно, - продолжил Федор Иоаннович, слабо шевеля губами, - так и будет. И в царице моей бог волен, как ей жить…

Жилка на виске царя опала.

Иов медлил, согнувшись, над ложем, словно ожидая, что царь заговорит еще, хотя понял - устам Федора Иоанновича никогда не разомкнуться.

Душа Иова содрогнулась.

Патриарх выпрямился, и царица Ирина, взглянув ему в лицо, страшно закричала. Упала головой

Драма «Борис Годунов» Пушкина была закончена за месяц до восстания декабристов. Александр Сергеевич Пушкин в своем стремлении осмыслить процессы, происходящие в современном ему обществе, часто прибегал к историческим аналогиям. Горячо воспринявший идеи декабристов, он много размышлял о взаимоотношениях власти и народа, в результате чего обратился к временам Смуты. Именно события 17 века нашли отражение в трагедии «Борис Годунов».

Основой для этой истории послужила мысль, высказанная Карамзиным, что убийство сына Бориса Годунова и народный бунт – это вина самого царя, который отменил Юрьев день. Крепостные, которые не могли больше поменять хозяина, лишились последнего глотка свободы – с закономерным результатом. Пушкин полностью разделял эту идею, которую и воплотил в литературное произведение в 1825 году, находясь в Михайловской ссылке. Интересно, что автор высказывает явно противоречивое отношение к народу: с одной стороны Гаврила Пушкин высказывает мысль о том, что Лжедмитрий так силен именно из-за народной поддержки, но с другой – одна из самых знаменитых фраз трагедии «Народ безмолвствует» красноречиво свидетельствует о равнодушии народных масс, которые способны лишь на молчаливый протест. По большому счету, людям все равно, кто ими правит.

Вместе с тем «Бориса Годунова» читать полностью все же следует как трагедию, рассматривающую не столько внутренние конфликты героев, сколько взаимоотношения царя и его подданных. Причем эта проблема актуальна и сегодня, что делает книгу признанной классикой. Все эти идеи Пушкин вложил в композиционно совершенную форму с закольцовыванием действия: Кремлевские палаты открывают трагедию, в них же она и завершается спустя шесть лет. Всего в произведении 23 действия, которые последовательно ведут к мысли о «духовной смерти” всего русского народа – не только низов, но и бояр и даже царя. Оригинально и воплощение этой идеи – трагедия написана ямбом, но нерифмованным, что делает ее похожей на произведения Шекспира. Однако, в отличие от английского драматурга, русский классик предназначал свою книгу для чтения, а не для постановки на сцене, из-за чего в ней мало ремарок, характерных для драматургического произведения. Не утративший своей остроты и сегодня, «Борис Годунов» по праву занимает свое место в сонме классических произведений, которые показывают проблемы и идеи вне временных и исторических рамок. Это делает трагедию интересной для современного читателя.

Вводные слова, сочетания и конструкции достаточно широко используются в русском языке. Эти элементы свойственные не только письменной, но и разговорной речи. Служат они для уточнения смысла сказанного, для выражения отношения говорящего к тому, что он говорит. На письме обычно все вводные конструкции выделяются запятыми.

Правила, регулирующие расстановку знаков препинания при вводных словах и словосочетаниях, следующие.

1. Вводные слова и конструкции выделяются запятыми независимо от их положения внутри предложения . Например:

  • Видимо, и на этот раз я была не права.
  • Я посмотрела в его честное, открытое лицо и, конечно, улыбнулась.
  • Аркадий, мне кажется, во всех отношениях похож на кусок очень чистого и очень мягкого воска (Писарев).
  • Это была работа чистая, покойная и, как говорили наши, спорая (Чехов).
  • Казаки, слышно было, сделали отличную атаку (Л. Толстой).
  • Ты, сказывают, петь великий мастерище (Крылов).
  • Он, признаюсь, тогда меня смутил (Пушкин).
  • Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть (Крылов). Этот, по словам Аркадия Павловича, государственный человек был роста небольшого (Тургенев).

Примечание. Вводные слова и конструкции, несмотря на свою схожесть с членами предложения и даже предикативными частями, на самом деле таковыми не являются и в образовании предложения не участвуют. Их легко можно опустить. Они служат лишь для выражения отношения говорящего к своим словам и для добавления новых оттенков субъективного характера.

2. В качестве вводных слов и конструкций традиционно в русском языке используются:

  • без сомнения, вероятно, может быть, конечно, вряд ли, не думаю, я уверен, думается, наверное, точно и т.д. (вносят оттенок уверенности ли неуверенности автора в своих словах)
  • во-первых, во-вторых, итого, следовательно, как итог, значит, однако, итак и т.д. (вносят последовательность и логичность в рассуждение);
  • к счастью, к сожалению, к огорчению, к радости и т.д. (вносят оттенок эмоционального отношения автора к тому, что он говорит) и др. группы.

Примечание 1. Вводные слова следует отличать от обстоятельственных, которые отвечают на вопросы где? когда? как? каким образом? (и др. обстоятельственные вопросы). Например:

  • Он прихватил с собой зонт весьма кстати: пошел дождь (обстоятельственное слово, запятой не отделяется), НО: Да, кстати, прихвати-ка с собой зонтик (вводное слово, отделяется запятой).

Примечание 2. Вводные слова и словосочетания следует отличать от синонимичных им усилительных конструкций, которые произносятся тоном абсолютной уверенности и служат для подтверждения смысла того, о чем говорится в предложении. Например:

  • Ну уж вы-то это понимаете, конечно? (вводное слово, при письме отделяется запятой) НО: уж вы-то конечно приедете раньше всех (усилительное слово, подчеркивает уверенность автора в своих словах, произносится тоном абсолютной убежденности и запятыми не отделяется);
  • Ну что ты, в самом деле, выдумал-то! (вводная конструкция, выделена с обеих сторон запятыми) НО: А ведь он и в самом деле не виноват! (усилительная конструкция, запятыми не выделена).

Примечание 3. Если вводные слова «например», «скажем», «положим», «допустим» и т.д., стоят перед словами, уточняющими смысл сказанного до них, то никаких знаков после этих слов ставить не нужно.

Примечание 4. Союзы «а», «но», «и», если они образуют с вводным словом единую конструкцию, на письме запятыми не выделяются. Например:

  • Она начала кушать, а значит, кризис миновал.
  • Наиболее распространенные конструкции: а значит, а следовательно, но стало быть, но конечно, а впрочем и т.д.

Александр Сергеевич Пушкин.

БОРИС ГОДУНОВ

Драгоценной для россиян памяти

Николая Михайловича КАРАМЗИНА

сей труд, гением его вдохновенный,

с благоговением и благодарностию

посвящает

А л е к с а н д р П у ш к и н

КРЕМЛЕВСКИЕ ПАЛАТЫ


КНЯЗЬЯ ШУЙСКИЙ И ВОРОТЫНСКИЙ


В о р о т ы н с к и й.

Наряжены мы вместе город ведать,

Но, кажется, нам не за кем смотреть:

Москва пуста; вослед за патриархом

К монастырю пошел и весь народ.

Как думаешь, чем кончится тревога?


Ш у й с к и й.

Чем кончится? Узнать не мудрено:

Народ еще повоет, да поплачет,

Борис еще поморщится немного,

Что пьяница пред чаркою вина,

И наконец по милости своей

Принять венец смиренно согласится;

А там – а там он будет нами править

По прежнему.


В о р о т ы н с к и й.

Но месяц уж протек,

Как, затворясь в монастыре с сестрою,

Он кажется покинул всё мирское.

Ни патриарх, ни думные бояре

Склонить его доселе не могли;

Не внемлет он ни слезным увещаньям,

Ни их мольбам, ни воплю всей Москвы,

Его сестру напрасно умоляли

Благословить Бориса на державу;

Печальная монахиня-царица

Как он тверда, как он неумолима.

Знать сам Борис сей дух в нее вселил;

Что ежели Правитель в самом деле

Державными заботами наскучил

И на престол безвластный не взойдет?

Что скажешь ты?


Ш у й с к и й.

Скажу, что понапрасну

Лилася кровь царевича-младенца;

Что если так, Димитрий мог бы жить.


В о р о т ы н с к и й.

Ужасное злодейство! Полно точно ль

Царевича сгубил Борис?


Ш у й с к и й.

Кто подкупил напрасно Чепчугова?

Кто подослал обоих Битяговских

С Качаловым? Я в Углич послан был

Исследовать на месте это дело:

Наехал я на свежие следы;

Весь город был свидетель злодеянья;

Все граждане согласно показали;

И возвратясь я мог единым словом

Изобличить сокрытого злодея.


В о р о т ы н с к и й.

Зачем же ты его не уничтожил?


Ш у й с к и й.

Он, признаюсь, тогда меня смутил

Спокойствием, бесстыдностью нежданой,

Он мне в глаза смотрел, как будто правый:

Расспрашивал, в подробности входил –

И перед ним я повторил нелепость,

Которую мне сам он нашептал.


В о р о т ы н с к и й.

Не чисто, князь.


Ш у й с к и й.

А что мне было делать?

Всё объявить Феодору? Но царь

На всё глядел очами Годунова,

Всему внимал ушами Годунова:

Пускай его б уверил я во всем;

Борис тотчас его бы разуверил,

А там меня ж сослали б в заточенье,

Да в добрый час, как дядю моего,

В глухой тюрьме тихонько б задавили.

Не хвастаюсь, а в случае конечно

Ни кая казнь меня не устрашит,

Я сам не трус, но также не глупец

И в петлю лезть не соглашуся даром.


В о р о т ы н с к и й.

Ужасное злодейство! Слушай, верно

Губителя раскаянье тревожит:

Конечно кровь невинного младенца

Ему ступить мешает на престол.


Ш у й с к и й.

Перешагнет; Борис не так-то робок!

Какая честь для нас, для всей Руси!

Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,

Зять палача и сам в душе палач,

Возьмет венец и бармы Мономаха...


В о р о т ы н с к и й.

Так, родом он незнатен; мы знатнее.


Ш у й с к и й.

Да, кажется.


В о р о т ы н с к и й.

Ведь Шуйский, Воротынский.....

Легко сказать, природные князья.


Ш у й с к и й.

Природные, и Рюриковой крови.


В о р о т ы н с к и й.

А слушай, князь, ведь мы б имели право

Наследовать Феодору.


Ш у й с к и й.

Чем Годунов.


В о р о т ы н с к и й.

Ведь в самом деле!


Ш у й с к и й.

Когда Борис хитрить не перестанет,

Давай народ искусно волновать,

Пускай они оставят Годунова,

Своих князей у них довольно, пусть

Себе в цари любого изберут.


В о р о т ы н с к и й.

Не мало нас наследников Варяга,

Да трудно нам тягаться с Годуновым:

Народ отвык в нас видеть древню отрасль

Воинственных властителей своих.

Уже давно лишились мы уделов,

Давно царям подручниками служим,

А он умел и страхом и любовью

И славою народ очаровать.


Ш у й с к и й (глядит в окно).